Он засунул нож за ремень, потом подбросил рюкзак повыше на плечах и зашагал следом за Этьеран.
9
Иоханнум
еще до наступления полудня Кавинанта охватила тупая, гипнотизирующая боль. Лямки рюкзака, врезавшиеся в плечи, мешали нормальному кровообращению в руках, усугубляя боль в кистях; от мокрых носков на ногах вздулись волдыри, которые — и это было невероятно — он остро чувствовал; мышцы от усталости словно налились свинцом. Но Этьеран упорно, безостановочно шла впереди него по дну ущелья, и он двигался за ней, как будто влекомый силой ее воли. Глаза его уже ничего не видели; он утратил всякое чувство времени, пространства — всего, кроме чувства боли. Вряд ли он заметил, что засыпает, и когда его встряхнули за плечи, и он проснулся, то ощутил лишь какое-то отрешенное, безразличное удивление.
Он обнаружил, что может упасть на дно ущелья. Вокруг сгущались сумерки. Разбудив его, Этьеран протянула миску горячего бульона. Кавинант машинально проглотил его. Когда миска опустела, Этьеран взяла ее, а взамен подала большую фляжку с молодым вином. Кавинант опустошил и ее.
Вскоре он почувствовал, как вино словно бы протягивает изнутри длинные мягкие пальцы, лаская и расслабляя все ноющие мышцы, вливая в них целебные соки, так что он уже больше не мог сидеть. Положив под голову рюкзак вместо подушки, он снова лег и уснул. Последнее, что он увидел прежде, чем глаза его сомкнулись, была Этьеран, сидевшая по другую сторону горшка с гравием, покрытая густыми тенями, обратившая лицо к Северу.
Утро нового дня было ясным, прохладным и свежим. Когда тьма на небе почти совсем рассеялась, Этьеран наконец удалось разбудить Кавинанта. Он с неохотой сел, потирая лицо руками, словно за ночь оно онемело. Прошло несколько мгновений, прежде чем он вспомнил о вновь обретенной чувствительности своих нервов; он подвигал руками, пошевелил пальцами, глядя так, как будто видел их впервые. Они были живые, живые!
Рывком отбросив в сторону одеяло, Кавинант открыл ноги. Натягивая ботинки, он ощутил острую боль от волдырей. Пальцы ног были такими же живыми, как пальцы рук.
От страха у него заболел живот. С внутренним стоном он спрашивал себя:
«Сколько, ну сколько еще все это будет продолжаться?»
Он чувствовал, что долго не выдержит.
Потом он вспомнил, что когда засыпал вечером, одеяла на нем не было. Должно быть, это Этьеран укрыла его.
Избегая ее взгляда, он встал и, с трудом двигая одеревенелым телом, поплелся к ручью, чтобы умыться. Откуда в ней бралось мужество делать для него подобные вещи?
Плеская холодной водой себе на шею и лицо, Кавинант почувствовал, что снова боится своей спутницы.
Но в том, как она себя вела, не было ничего угрожающего. Она накормила его, проверила повязку на раненой руке, уложила рюкзаки — словом, все делала так, словно Кавинант был обузой, к которой она уже привыкла. Только темные круги от бессонницы вокруг глаз да скорбная линия рта говорили о том, что она держит себя в руках усилием воли.
Когда все было готово для дороги, Кавинант тщательно осмотрел себя, затем нехотя закинул на плечи рюкзак и пошел следом за Этьеран по дну ущелья, словно ее прямая спина была приказом, ослушаться которого он не мог.
Прежде, чем день подошел к концу, Кавинант изучил эту спину до мелочей. Она не пошла бы ни на какие компромиссы; в ней не было ни тени сомнения в своем авторитете, ни малейшего соболезнования. Хотя мышцы его натянулись и стали негнущимися, подобными кости, хотя боль в плечах заставляла его сгибаться под тяжелым рюкзаком и сделала похожим на горбуна, хотя волдыри на ногах лопнули, и ему пришлось снять ботинки и ковылять дальше босиком, как будто его ограбили разбойники, ее спина вынуждала его продолжать путь, словно ультиматум: или иди, или сойди с ума, иной альтернативы я тебе не дам. И Кавинант не мог противоречить ей. Она шла впереди, похожая на призрак, и он следовал за ней, словно у нее был ключ к его существованию.
Время близилось уже к полудню, когда они вышли наконец из ущелья и очутились на поросшем вереском склоне горы, почти точно к северу от высокого мрачного пальца Смотровой Кевина. На западе виднелись южные равнины; и ручей, протекавший по дну ущелья, тоже поворачивал в этом направлении, чтобы потом, вдалеке отсюда, слиться с Мифиль. Но Этьеран повела Кавинанта дальше на север, петляя вдоль попадавшихся время от времени тропинок и через травянистые поля, окаймлявшие горы справа от них.
На западе травянистые поля равнин заросли маками, алевшими в лучах солнца. А на востоке величественно и спокойно вздымались горы — на несколько сот футов выше тропинки, выбранной Этьеран. Здесь заросли вереска сменялись широкими прокосами голубой травы. Склоны гор были покрыты цветами, над которыми порхали бабочки, здесь же попадались густые заросли кустарников и группы деревьев — дубов и смоковниц, изредка — вязы и какие-то деревья с золотистыми листьями — Этьеран называла их «золотень», — похожие на клены.
Все краски — деревьев, вереска, маков, алианты, цветов, бесконечного лазурного неба — были полны весеннего пыла, знаменуя своим буйством и роскошью возрождение природы.
Но у Кавинанта не хватало сил воспринять все это. Он был слеп и глух от страшной усталости, боли, непонимания. Словно кающийся грешник, он плелся следом за Этьеран, повинуясь ее молчаливому приказу.
Наконец на землю опустились сумерки. Последние метры Кавинант прошел совершенно машинально, запинаясь на каждом шагу, хотя в этот раз он не уснул на ходу, как накануне. Когда Этьеран остановилась и сбросила свой рюкзак, Кавинант рухнул на траву, словно подрубленное дерево. Его перенатруженные мышцы сводило судорогами, и он не мог ничего с этим поделать, кроме как помассировать их рукой. Вынужденный бодрствовать, он помог Этьеран, вытащив из рюкзаков одеяла, пока она готовила ужин. Тем временем солнце почти совсем зашло, и его последние лучи испещрили травяное поле полосами янтарного света, чередующимися с длинными тенями; и когда на небе появились звезды, Кавинант лег и стал смотреть на них, пытаясь расслабиться с помощью вина.
Наконец он задремал. Но сон его был неспокоен. Ему снилось, что он час за часом тащится по пустыне, а чей-то сардонический голос призывает его насладиться свежестью травы. Это видение повторялось и повторялось, словно навязчивый кошмар, до тех пор, пока Кавинант не почувствовал, что злость как бы выходит из него вместе с потом. Когда наступил рассвет и разбудил его, он встретил пробуждение так, словно его оскорбили.
Он обнаружил, что ноги его окрепли, а порезанная рука почти полностью зажила. Явная боль утихла. Но нервы, тем не менее, не утратили своей чувствительности. Кончиками пальцев ног он мог нащупать ткань носков, ощущал легкие прикосновения ветра пальцами рук. Теперь очевидность этих необъяснимых явлений стала, приводить его в ярость. Они являлись свидетельством здоровья, жизнеспособности, они открывали ту полноту жизни, которая была доступна ему прежде, и обходиться без которой он приучал себя в течение долгих месяцев, проведенных в прозябании; и они, казалось, наводнили его ужасающими подозрениями. Казалось, они отрицали реальность его болезни.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
